два века росс. карикатуры

[zlatkovsky]

1969

В 1969 году почти случайно познакомился с Владимиром Ивановым, к тому времени известного своими карикатурами в «Клубе 12 стульев» ЛГ и членом команды художников под именем «Великолепная четверка» - Вагрич Бахчанян, Виталий Песков и Игорь Макаров. После реорганизации газеты именно они определяли первые годы стиль рисунков и ревностно относились к появлению новых имен на шестнадцатой полосе газеты.
На мою просьбу дать информацию о международных конкурсах получил отрицательный ответ: «Какой же ты карикатурист? Эти твои рисунки больше напоминают станковую графику. Вот порисуй, опубликуйся в Клубе, тогда и посмотрим». Пришлось показать редакторам Клуба свои картинки из серии «Homo sapiens», но безрезультатно: «Что это? Совсем не смешно, сплошная трагедия. Какие-то голые мужики садомазохизмом занимаются. А потом такой сильно заштрихованный рисунок не воспроизводим в газете». (Это чепуха, прекрасно печатается).
Но! Случайно, в очередном номере «Шпилек» обнаружил объявление о конкурсе на тему «Человек-венец творения». Нарисовал в своей манере с десяток картинок и послал в г. Белавежа. А через пару месяцев обнаружил в тех же «Шпильках» свой рисунок «Очищение Земли». И тут же телеграмма в почтовом ящике: «Шановный пан, вероятно, не знает польского. Наш конкурс был только для местных авторов. Но мы присудили Диплом почета за великолепную работу. Поздравляем!»
Этот рисунок послужил «пропуском» на конкурсы, но не в группу художников ЛГ с их бережно хранимой от «посторонних глаз» информацией о конкурсах. Впрочем, группа вскоре распалась - Бахчанян уехал в Америку, Песков и Макаров начали работать над мультфильмами на телевидении, а самый талантливый из четверки Владимир Иванов окончательно спился.
Когда получил первые каталоги международных конкурсов, то быстро выяснилось, что никакой особой манеры рисования для участия в международных конкурсах не существует, и наряду с простым контурным рисованием, которая доминировала в отечественной прессе, благополучно соседствует сложная по исполнению графика. То есть, мои плотно заштрихованные работы целиком отвечали международным стандартам.
Открылось большое и интересное поле для приложения своих умений. Середина 70-х годов ознаменовалась бурной международной деятельностью в карикатуре. К ранее известным и знаменитым конкурсам в Монреале, бельгийском Кнокке-Хейст и итальянских Маростике и Бордигери, прибавилось с десяток соревнований в Югославии, Румынии и Болгарии. Значимы конкурсы были прежде всего каталогами, которые служили энциклопедиями манер, стилей сотен авторов. И очень важно – становилось очевидно, что ты не одинок в этом мире, появилось чувство сопричастности к пока еще лично незнакомым художникам, ты становился членом братства в профессии.
Появились и у наших художников премии, тем самым демонстрируя правильно взятое направление в современной карикатуре. Вот только денежное выражение призов очень долго никто не получал – со временем иностранная валюта в некоторых странах девальвировалась, а некоторым победителям Внешторгбанк предлагал унизительный курс перерасчета – по сорок копеек за доллар при реальной стоимости зеленого в 60 - 80 рублей.
Более того, при появлении в отечественных масс медиа информации об очередных победах советских художников на конкурсах премированные рисунки в отечественных масс медиа не публиковались. Вместо них печатались случайные картинки из архива редакций, и зритель, читатель видел какую-нибудь пустяковую работу, часто приводящую в замешательство: «Как? За эту ерунду дали премию? Ну, так и я смогу нарисовать!» Ну, ладно…со страшным флагом-топором - Главный приз в Кнокке,1973 г. еще как-то можно было понять – ведь как говорится «в доме повешенного не говорят о веревке». Но даже вполне безобидная башня не была опубликована - Главный приз в Габрово,1987 г. Впрочем, почему «безобидная»? Хорошо просматривается аналогия со строительством «светлого будущего», при котором основание башни разваливается на глазах.
Конечно, не надо было ожидать публикацию рисунков из серии «Эротика», которые стали появляться на публике только во время Перестройки.

К сожалению, каждый новый каталог становился предметом пристального изучения не только как путешествие по разным темам и авторам, но и как источник новых идей, гэгов для бесталанных авторов. Не представляло труда поймать очередного плагиатора или компилятора на заимствовании идей, но в ответ на инвективы слышалось: «Я это давно, раньше придумал», или «А я не видел, не могу же я все просмотреть!»
«Блестящим» мастером плагиата и компиляции был Валентин Розанцев, который разработал нехитрую схему создания «новых» произведений. Схема называлась «крутить, вертеть». Берется на рассмотрение любой рисунок из каталога, а можно и любую публикацию, изменятся все: люди на зверей, птиц, точка зрения-сверху, снизу, композиция с горизонтальной на вертикальную и т.д. Главное, не изменить сам ход, гэг.
Так с рисунка Александра Волоса (Польша) убирается сам флаг, на котором нарисован хамелеон, а хамелеон, цепляющийся за древко, сам становится знаменем. У Станислава Голы (Чехословакия) лабиринт сложной жизни, куда господь выгнал из Эдема Адама и Еву, заменяется на лабиринт секса. (Несусветная глупость!) После появления моего «Очищения Земли» моментально публикуются лунные кратеры после вырубки мужиком леса.


Были международные конкурсы и в Москве, но конечно с девизом «Сатира в борьбе за мир», но на них не допускались молодые авторы - «чудаки», по названию рубрики рисунков в Клубе 12 стульев. С размахом проводимые выставки «Сатиры…» демонстрировали только одну «борьбу» - против американского империализма, колониализма, против «израильской военщины», против «палача чилийского народа» Пиночета.
Ну, обязательно присутствовало еще с десяток голубков мира. Среди приглашенных сплошь редактора сатирических журналов стран Варшавского блока. И обязательно пригретые и прикормленные властью Херлуф Битструп, и Жан Эффель, лауреаты Международных Ленинских премий за мир и борец за права негров Харрингтон.
Кстати, когда Битструп случайно в 1977 году оказался на выставке членов Ленинградского клуба, то был несказанно поражен существованием «другой» карикатуры, о которой не имел представления, общаясь только с художниками «Крокодила».
Кстати, ни Бидструп, ни Эффель не были знаменитыми художниками в их странах. Так себе, средненькие.

[zlatkovsky]

моя био

Начиналось как у всех. С рождения.
Правда, с местом рождения «повезло» – родился в деревеньке Христофоровка, богом забытой в глуши Тамбовской области. Сорок изб, крытых соломой на единственной улице.
У других ребят места рождения – Домнино, Уварово, Переделкино – нормальные названия, а у меня – Христофоровка! И произносить неудобно, потому что непонятно, кто и что это? Только через двадцать лет узнал, что это имя святого Христофора, который перенес Христа через реку.
Мама появилась рожать меня здесь совершенно случайно. С девяти лет в детских домах, в 16 вступила в комсомол, в 19 добровольцем на фронт, защищать Родину. Умела печатать на машинке, закончила курсы радистов, определили ее в разведчики, а на самом деле в дивер-сионную группу.
Они, как и отряд Зои Космодемьянской, поджигали подмосковные деревни, чтоб «горела земля под ногами фашистов». Получила оско-лок мины под сердце, наградили медалью «За боевые заслуги», и снова пошла на фронт. Но с тяжелым ранением- с золотой лычкой опре-делили ее не на передний край, а в штаб инженерной бригады, где встретила будущего мужа – лейтенанта Михаила Златковского. А когда на четвертом месяце беременности уволили из армии, оказалось, что ехать рожать некуда. Вспомнила о сестре матери –тете Елене, которую и в глаза не видела, только по рассказам мамы знала, что фамилия тетки Ларина и живет в Тамбовской области в деревне Христофоровка.
Ей и написала, что так мол и так, примите племянницу. Но не с пу-стыми руками, привезу два офицерских аттестата. Вот на эти продук-товые карточки и выживала два года большая семья Лариных.
Отец в тринадцать лет своей мамой был отдан «в люди» - при-строила его в зажиточную семью в городе Орле, где сначала был про-стой прислугой, а позже стал учить детей грамоте и другим предметам, заработав тем самым трудовой стаж. В 16 лет-электромонтер, в 19 закончил рабочий факультет, в 1937 году поступил в Военную электротехническую академию в Ленинграде, где после зимней сессии рассматривался вопрос об увольнении из академии – только что выяс-нилось, что его отец Козьма Миколаевич, как враг народа был казнен. Спасли отличные оценки на экзаменах, первое место в лыжных гонках на первенство города среди слушателей военных академий и руковод-ство танцевальным ансамблем. Но груз отца – «врага народа» висел над ним всю жизнь. И еще лежала на сердце тяжесть предательства - в свои семь лет по приказу матери он официально отрекся от отца. Отец Козьма не принял «сергиянскую ересь» – сотрудничество церкви с большевиками и ушел в подполье священником Катакомбной церкви, тринадцать лет был в бегах и розыске и, наконец, пойман и расcтрелен в ноябре 1937 года.
А дальновидная мама делала моему папе чистую биографию. Отец же всю жизнь не мог ее простить за то, что выгнала из дома в люди.

Встретились на фронте две бездомные души – Серафима и Михаил. Она притулилась к нему чтоб быть защищенной от посягательств голодных мужиков на войне, он – чтоб впервые отогреться за многие годы одиночества. Разница в образовании, в культуре молодоженов была огромная. Она – в постоянной борьбе за выживание, в поисках куска хлеба и крова над головой, он- с отличием закончивший акаде-мию, знаток русской литературы, любитель классической музыки, по-эт-самородок, прекрасный спортсмен.

Вот в эту Христофоровку я и бывал «ссылаем» в 53-55 годах. Го-ворилось, что на каникулы к дедушке Тимофею и бабушке Елене, но «каникулы» не заканчивались к сентябрю, и приходилось идти в шко-лу, где в одной комнате сразу учились крестьянские дети с первого по четвертый классы, так что от класса к классу я пересаживался на дру-гие ряды парт, все ближе к окну. Пользовался славой «москвича» и внука деда Тимохи, самого богатого в деревне – только у него хата была крыта листовым железом, только он ремонтировал галоши у всех жителей – у него были огромные банки резинового клея и мешок резиновых обрезков, ворованные с тамбовского аэродрома мужем до-чери - старшиной, начальником хозяйственной части.
Такие долгие «каникулы» объяснялись продолжительными отпус-ками отца, которые получал в награду за выполнение секретных зада-ний – только через тридцать лет узнал, что он в те годы участвовал в минировании ядерными зарядами границ социалистического лагеря. Возвращаясь в Москву, отец с мамой и маленькой дочерью на четыре-шесть месяцев уезжали на курорты поправить здоровье, позагорать, потанцевать, испить грузинского вина. Ну а сын в это время пас гусей, коз, месил кизяковые кирпичи, резал торф, тушил загоревшийся стог сена (не иначе враги подожгли!), ездил на телеге с дедом на мельницу, враждовал с поросенком Васькой, а потом ревел, когда Ваську зареза-ли и пропустили через огромную мясорубку – так и не стал есть Вась-кину колбасу.

Бумаги для рисования не было, баба Елена с трудом выдавала тет-радки для уроков. Приходилось выполнять задания по разным пред-метам в одной тетрадке. А рисовать негде. Вся бумага в доме храни-лась для писем родственникам, все те же линованные или в клеточку страницы. По личной просьбе дед привозил оберточную серую бумагу рваными листами с ярмарки. Но ярмарки бывали редко. На этой бума-ге чернила расплывались кляксами, но и на ту бабка косила глазом: «Зачем портишь? В хозяйстве пригодится». Да и чернил не хватало – бабка постоянно удивлялась куда они деваются, ведь только что нали-ла из бутыли.
Серой осенью подкатывало к горлу …точно, меня родители забы-ли, и останусь здесь навсегда, среди этих неграмотных людей, без света и радио, рано ложащихся спать, наверное, любящих меня, но не в состоянии рассказать ни одной сказки, пьющих неимоверное количе-ство мутной жидкости по праздникам и орущих песни, в которых не разобрать слов. Это вечером, при свете свечей, а днем по праздникам баба Елена вынимала из сундуков пересыпанную нафталином и еще каким -то порошком из растений парадную одежду –деду потертый пиджак, серую косоворотку, поддевку и мешковатые штаны, себе –цветастую огромную шаль.
Дед подстригал усы, одевал старинную с высокой тульей фуражку и цеплял на поддевку солдатский крестик с маленьким всадником (Георгия четвертой степени) и медальку. К нему обязательно подойдут на гулянье деревенские мужики и попросят отвернуть борт пиджака, поглядеть и потрогать награды. А гулянье будет вокруг огромной ямы, заросшего бурьяном котлована на околице, когда все взрослое население степенно будет кругами ходить вокруг когда-то стоявшей здесь церкви, из кирпичей которой у многих стояли сараи.

Мог часами завороженно стоять в проеме ворот кузни, где орудо-вал огромный цыган кучерявый Яшка, весь заросший звериной щети-ной. Страшно было и от его вида, и от огненного горна, от разлетаю-щихся снопов искр.

На нашем краю деревни все были Лариными, «десятой воды на киселе» родства, как с презрением говорил дед Тимоха –когда-то в былые времена кто-то не поделил чего-то, уже никто не помнил кто это был и за что сейчас взгляды из подлобья. Но странное отчуждение среди дальних родственников сохранялось.

Уже сыпал первый снег, замерзали комьями ранее непроходимые дороги, и, наконец, за мной кто-то приезжал, какие-то знакомые из Москвы, или кто-то уезжал из деревни, прихватив меня. Увозили меня с отличными отметками в дневнике и узелком жамок, приготовленных бабой Еленой для любимого внука – откусить от них было невозмож-но. В первую же неделю в московской школе оказывался двоечником – так сильно застревал во рту тамбовский говорок. Через месяц все возвращалось назад –снова отличник.
Но еще долго во снах я жил-был в Христофоровке, среди добрых людей, становившихся неуправляемыми скотами после ведер выпито-го, с кольем бросавшихся на лучших друзей, на соседей, часто сами валявшиеся в помойных лужах, жил среди мужиков с покалеченными от тяжелой работы пальцами, с культями рук и ног после войны. Еще долго приходил во снах дед Тимоха, пытавшийся оторвать меня спя-щего от троюродной сестры Зойки, чтоб пое…. внучку. А та только посмеивалась: «Иди, Тимоха, е.. коз, а мне и с москвичем хорошо!»