Vladimír Jiránek 1938 - 2012

[Юрий Акопян]

6 ноября ушел из жизни Владимир Иранек.

[Юрий Акопян]

Четыре года назад в галерее Смечки" в центре Праги была открыта обширная выставка работ Владимира Иранека, приуроченная к его 70-летию. Выставка оказалась самой популярной в истории галереи и ее продлили на месяц против запланированного. Проект ретроспективы вместе с автором подготовил Богуслав Голы. Тогда же состоялся разговор Иранека с журналистом и писателем Карелом Гвиждялом, перевод которого предлагаю.


- Владимир, ты профессионально рисуешь больше пятидесяти лет. О чем ты думал, когда, готовясь к выставке, перебирал кипы рисунков?

- Глядя на все это, почувствовал смятение, от понимания того, что это материал для подведения итогов, что вся эта работа была предназначена далеко не только для газет, кино итд, в ней было отражение того, как проходила жизнь. Многие рисунки двадцати, тридцатилетней и большей давности, которые я извлекал из ящиков письменного стола и коробок пятидесятых годов, погребенных под лыжным инвентарем, напомнили мне о фазах моей жизни, что всегда как-то выводит меня из равновесия.
Копаться в вещах, которые ты придумал годы назад, опасно, что-то из прошлого возвращается, то, о чем ты совершенно забыл. Они вдруг начинают разматываться в памяти, как лента кинофильма, которую в свое время безусловно надо было отрезать, чтобы двигаться вперед.
Подведение итогов - трудная работа, никому не пожелаю.

- Ты можешь поконкретнее? Какие воспоминания тебя особенно потрясли?

- Самым неприятным сюрпризом оказалось содержимое коробки 1968 года. Перебирал рисунки и меня все больше охватывало ощущение ирреальности. Было такое чувство, что это сделал не я, а кто-то другой. Были работы, которые с точки зрения моего сегодняшнего жизненного опыта, создал какой-то чрезвычайно наивный, малообразованный и полный иллюзий человек. Прежде всего бросается в глаза это фальшивое ожидание того, что я буду участвовать в некоем всемирно-историческом событии. Меня даже пот прошиб, когда я понял каким я был в свои тридцать лет незрелым человеком. Такое чувство было, что кто-то меня поймал на крючок. За некоторые рисунки мне было стыдно. С другой стороны, та моя спонтанность и стихийность, с которой я носился по редакциям "Литературки" (Literární noviny, Literární listy, Listy - еженедельная газета Союза писателей, сменившая три названия в 1968-69 годах), "Репортера" и "Млады света", придавали мне ощущение невероятного активного вовлечения в события жизни. Только сейчас я понял, что это были за люди, которые тогда стимулировали во мне эти иллюзии. В этом смысле эта часть подведения итогов была для меня самой тяжелой, моментами я ощущал ее как травму.

- Тебе помогло это подведение баланса осуществить некоторое более строгое выстраивание творческого вектора, касающееся других, менее сумбурных периодов. Пока мы говорили только о 1968 годе...

- Потом пришли тяжелые времена. Правда я некоторое время был во Франции, всего несколько месяцев, но это было для меня очень важным событием. Я в то время очень любил Францию, как и большинство образованных чехов, которые со времен первой республики были ориентированы франкофильски, читали все в оригинале. Французский способ мышления настолько определял интеллектуальную жизнь первой республики, что и некоторое время после войны дух его не исчезал. Позднее все это постепенно уходило, поскольку Франция перестала играть важную роль. Постепенно вся серьезна активность передвинулась в область англофонии.
Когда я попал во Франции, еще было по-другому, а потому я там был счастлив.

- А эмигрировать не подумывал?

- Нет, я не способен был остаться заграницей. Так что я вернулся и тут же оказался в говне. У меня не было работы, в одни редакции вход для меня был закрыт, другие были уничтожены: "Литературка" и "Репортер". Такие воспоминания есть у каждого, кто тогда проявлял хоть какую-нибудь активность. Потом настало время относительно счастливое, когда я открыл для себя мультипликацию. Точнее, встретились мне люди из мира рисованного кино, которые вытащили меня из моего безнадежного положения и я стал целенаправленно работать. Началось это в 1974 году и я сумел выдержать десять лет или несколько больше. Меня околдовало волшебство двигающихся фигурок и я всегда считал его маленьким чудом.
За эти фильмы я получил кучу призов: сразу в 1974-м - первый приз в Загребе, золотую медаль в Тегеране (Automatic), в 1976 году - Серебряного медведя в Берлине (Dobré jitro, Výlet),, а в 1978-м и Золотого медведя (Co jsme udělali slepicím), это если вспомнить самые престижные награды.
Но что правда, я эти награды на самом деле не разу не получил.

- Как так? Ты, стало быть, никогда в Загребе, Тегеране или Берлине не был?

- Где там, ездили такие люди как директор Пурш (Иржи Пурш - генеральный директор Чехословацкого фильма), или просто шпики. Привезли награды, позвали нас в какой-то клуб, где каждому налили по сто грамм белого вина и дали сосиску в искусственной оболочке, показали нам награды, попросили с ними сфотографироваться и это было все. Потом секретарша обошла столы, забрала у нас призы и представление закончилось. Когда кто-то слабо запротестовал, мы к своей обиде узнали, что эти награды собственность государства, потому что мы свои фильмы сделали на государственные средства.
Когда я держал в руках Золотого медведя, что и говорить - приз, который я больше всего ценил, рядом со мной сидел аниматор Йозеф Гекрдла, человек которого я чрезвычайно ценю; он не только замечательный аниматор и режиссер, но и человек с необычайно интересной судьбой. Он один из тех, кого мне сейчас не хватает. Вот мы с ним сидели и рассматриваем медведя и находим на нем несколько порезов: было очевидно, что начальство проверяло, действительно ли там золото. На таких встречах человек всегда испытывает смешанные чувства стыда, что вообще принадлежит чешскому milieau (фр. - среда), но одновременно гордость за то, что в таких условиях мы сумели создать нечто, что и на Западе заметили умные люди.

- Однако некоторые твои сериальные фильмы, такие как "Пат и Мат", демонстрировались по всему миру, ты за них получал авторские гонорары?

- Куда там, эти права какие-то шустрые люди украли: отсюда с кем-то из-за границы договорились. Но я это объяснить не могу, как такое случилось, потому что в таких делах мало что понимаю, а авторское право здесь никогда не соблюдалось. Мы с аниматором Любошем Бенешем к этому относились с улыбкой. Он так говорил: "Важно то, что мы имеем возможность делать то, что нас радует, к тому же получаем от государства чаевые, так что еще нам нужно! Это был человек с минимальными жизненными претензиями, но мастер своего дела, учился у пана Иржи Трнки. Он был тот, кто побудил меня сделать фильм в тайминге настоящего времени (? - юак), а когда нас с заявкой выгнали здесь, то он сумел продать ее на студии Колиба, в Словакии. Когда смотришь эти фильмы сегодня, видишь, что тогда значила солидная творческая работа. К тому, что производится сегодня в этой области, нет никакого доверия. Даже сравнивать нельзя с каким напряжением тогда работали, как мы обдумывали каждый гэг. Для меня это было не просто счастливое время, это было приключение, когда мне пришлось бросить свое призвание рисовать для газет. А так как не было никаких газет, в которые хотелось бы рисовать, было это не очень трудно.

- А как же "Млады свет"? Разве там ты не публиковался почти все время нормализации?

- Это был компромисс, к которому прибегал, возвращаясь с экологических экспедиций с Йозефом Велеком. Благодаря ему, я познал совершенно другую сторону жизни. Это был совершенно чокнутый псих, но великий подвижник, полный скрытой энергии. Иногда приходилось его тормозить, когда он готов был сесть за руль далеко за полночь, потому что пришла информация о новой нелегальной свалке мусора. Он был безумно заангажированный человек.

- Период рисованных фильмов и иллюстраций экологических акций Йозефа Велека ведь пересекались, накладываясь друг на друга, ведь так?

- Да, было здорово, так как мы с Пепой Велеком знакомились с людьми, для меня до того момента неведомыми. Это были люди полностью вне политики, единственной их страстью была природа, они питали иллюзию, что эту землю они могут привести в порядок. В их среде чувствовал себя хорошо. О политике среди них не услышишь ни слова, тем не менее их неусыпно пасла госбезопасность. Так что нас несколько раз допрашивали, так как экология была империалистической наукой. Но, поскольку тогда на допросы ходил каждый, кто делал что-то серьезное, нет смысла на этом особо останавливаться. Но было комично, когда там на нас орали: "Мы знаем, кто вам платит: ЦРУ!" И произносили при этом так, как написано, что было смешно. (т.е. ЦИА - CIA)

- А то, что вы писали и рисовали в "Млады свете", вам с Велеком не помогало?

- Ну да, конечно, "Млады свет" это такая была крыша на непонятном фундаменте, которая нас хранила. Вдобавок там можно было поговорить. В силу преемственности это была как бы домашняя редакция. А благодаря журналу я был недалеко от газеты (т.е. не терял формы - юак). Тем более, что там дозволялось нем ного больше, чем в других изданиях.

- Идем дальше: с анимацией и с экологией, в связи со смертью Йозефа Велека в 1990 году ты покончил почти одновременно и вскоре стал иконой возрожденных "Лидовых новин". Как ты туда попал? Что тебя туда привело?

- Не знаю, если не употребить более сильные слова. События как-то автоматически втянули меня в газету, которая поселилась в здании на Вацлавской площади на углу с Оплеталовой улицей, где до этого размещались "Земледелске новины", от которой на стенах остались плакаты на тему борьбы за урожай.

- Кто туда тебя привел?

- Там работало несколько людей, знакомых мне еще по работе в "Репортере", в первую очередь Иржи Румл, но произошло все спонтанно <...>


(окончание ниже)

[Борис Эренбург]

Хороший материал из зазеркалья...

[Sergei Tunin]

Очень похоже на наши реалии,
за исключением того, что у нас
никакого возрождения не последовало...

[zlatkovsky]

Да, и призы наши нам не давали ни потрогать, ни сфотографироваться с ними...

Три раза общался с Иранеком.
Большой компанией в его квартире на Парижской.
Очень все смеялись над его серией "Ленин всегда с нами".
Серия нигде тогда не публиковалась, но вся Прага знала про нее.
Долго Иранека не приходилось упрашивать, немного помявшись, доставал листы...
И еще показывал чуть ли не в размер плаката серию "Париж у нас дома".
Это уже про чешский секс.

Мир праху его...

[Sergei Tunin]

А про Ленина почти и забыли...
А вот Иранека будем помнить!

[Юрий Акопян]

(начало выше)

- Там работало несколько людей, знакомых мне еще по работе в "Репортере", в первую очередь Иржи Румл, но произошло все спонтанно, так как после 17 ноября 1989 года (начало бархатной революции) я также как и в августе 1968-го рисовал на улицах. Это такое странное дежавю: тогда, в 1968 году, мы с моим другом, скульптором Богушем Земанеком, ездили по городу между колоннами танков на мотороллере и повсюду лепили плакаты, которые я рисовал в агитпунктах. Было наивно призывать русских уйти, но это было авантюрное приключение.

- Чем отличались плакаты 1968 года от плакатов 1989-го?

- То, что я делал в 1968 году, были плакаты. В 1989 году на улицах появились газетные рисунки, это уже нечто другое. Это были рисунки, предназначенные к печати. Я удостоверился в этом, когда копался в своем архиве. Рисовал на полу в Народном театре, где у нас был копировальный аппарат, много помогала жена Ева и я был счастлив, хотя не спал и, как и все той зимой, болел гриппом. Прибегали ко мне разные артисты, в том числе и майор Земан, вырывали из рук тексты и размноженные рисунки и развозили их по республике. Оглядываясь назад, видишь, что это тоже был авантюрный этап в моей жизни. Каждое эмоционально насыщенное событие с течением времени меняется в восприятии, потому что видишь его уже с другой точки зрения. Угасает чувство героического восторга, азарт авантюризма и начинаешь на все смотреть критически. Однажды обнаруживаешь, что это было время ожиданий, иллюзий, так называемого "единства", и что все это создавали люди, с которыми у меня нет ничего общего.

- Вернемся к "Лидовым новинам", благодаря которым ты стремительно вошел в сознание людей и вне Праги...

- Это очередное дежавю. Я там не был один, там были Душан Палка, Владя Ренчин и мы сменяли друг друга. В "Лидовке" я снова почувствовал крышу над головой, что немаловажно: дружеская атмосфера всегда вдохновляет что-то создавать тут же, на месте, что сразу идет на страницу газеты. Это то чувство, которое я храню в себе до сих пор. До тех пор, пока это чувство будет превалировать над нежеланием разбираться в местной чешской политике, я смогу функционировать. Меня это будет развлекать.

- Еще раз хотелось бы вернуться к самому началу, к шестидесятым годам, когда ты начинал как художник поэтически-пацифистский, антивоенный. Сейчас ты себя так не ощущаешь?

- Все эти рисунки появились как следствие особого жизненного опыта, связанного с двумя безумными годами военной службы и полученного в обстановке полного идиотизма. Ведь когда рисуешь не то что пережил, получается фальшиво. Рисунки тогда я отсылал в "Литературку", в "Гост до дому" в Брне, где еще работал Олег Сус (Oleg Sus, 1924 -1982, эстетик, литературовед, критик, автор, среди прочего, сборника статей и эссе "Метаморфозы смеха и ярости"), человек чрезвычайно эрудированный, который на меня сильно повлиял. Я Суса очень уважал. У него был один "оруженосец" по фамилии Угде, который носил портфель пана Суса. Тогда Милан Угде был приличный, корректный и очень худой паренек (Милан Угде, род. в 1936 г., не только писатель и драматург, но и политик, оппозиционер при коммунистах, министр культуры после "бархатной революции"). Это были интересные люди и они обогатили мой способ мышления. В "Госте до дому" проходили такие рисунки, которые и в тогдашней "Литературке" не могли бы появиться.

- А у тебя в армии с этим не было проблем?

- Само собой были. Несколько раз в казармы приходили два пана в гражданском и, положив перед собой рисунки, сказали фразу, которую до сих пор помню: "Слушай, мы все в зеленом (думаю имеется в виду военная форма - юак) и не должны вредить социалистической армии. Мы ведь способны понять друг друга?." И притом они оба были не в зеленом, а в тесиле (синтетическая ткань). Но я не послушался и продолжал рисовать. Из впечатлений происходящего абсурда, какового было немало: период Карибского кризиса в 1962 году, пришедшего на время моей службы, был отмечен постоянными подъемами по тревоге, царящим вокруг бардаком, бессмысленными приказами, - вот из чего рождались мои пацифистские рисунки, как моя защитная реакция. Позже я к этому периоду я больше не хотел возвращаться - слишком негативный опыт.

- А теперь перепрыгнем через несколько десятилетий в девяностые, когда ты занялся политической карикатурой.

- Первоначально я не считал, что в моих рисунках должны быть какие-то реальные фигуры. В "Млады свете" мои рисунки могли быть самое большее криптополитическими, в них я использовал некие архетипические образы: функционер и бродяга, прежде всего. Единственная польза от этого была в том, что каждый мог в такой фигуре видеть какого угодно тогдашнего слугу (народа, видимо, - юак). Потом пришел некий Карел Гвиждяла и говорит мне, что мои коллеги на Западе рисуют конкретных особ и что мне следует это попробовать, а я не был столь дальновидным, чтобы выставить его за дверь, но послушался его и стал рисовать конкретных людей.

- Не слишком ли однозначно ты сводишь это к моей персоне? Я действительно говорил тебе такое, но скорее время само потребовало такой конкретизации. Политики сами себя стали выделять среди серой массы слуг (народа, видимо, - юак).

- Можешь считать это преувеличением, но тот наш разговор я помню, но вместе с тем помню, что эта идея была созвучна моим мыслям о том, что мне нужно сконцентрировать внимание на конкретных людях, которые тем или иным способом стали проявлять себя, "профилировать" свою индивидуальность, а заодно "профилировать" общество. Речь не о классической карикатуре, но о попытке схватить характерные черты. Я строил рисунок концентрируясь на выражении (лица), которое всегда были в конфронтации с фразой, которую произносили эти люди. Тексты были неотъемлемой частью каждого моего рисунка и они в свою очередь помогали читателям идентифицировать фигурки с конкретными персонами.

- Что тебя в этих случаях первично, текст или рисунок?

- Половина на половину. Большинство рождается синхронно. Предположим, обращаю внимание на выражение лица некоего политика и тут же автоматически выскакивает текст, пока еще не окончательный. Делаю три, четыре варианта, пока не выберу один. Образ рождается одновременно с фразой, которая понемногу формируется, до полного совмещения. Не бывает так, чтобы я, к примеру, записал какую-то цитату, а потом к ней пририсовал фигуру.

- Когда и почему из твоих рисунков исчезли конкретные персонажи?

- Если ты заглянешь во вчерашний номер "Лидовки", то найдешь там босса христианских демократов (по-чешски šéfa lidovců - шефа лидовцев).

- Я это знаю, но как раз об этом и спрашиваю, ведь некоторое время назад из твоих рисунков полностью исчезли конкретные лица, а теперь время от времени они снова стали появляться.

- Во второй половине девяностых у меня был уже целый архив выражений лиц Клауса, Гавела, Длоуги, Румла, Питгарта, которые хмурятся, чванятся, впадают в задумчивость.

- Ты собирал эти лица и потом их по-разному использовал?

- Именно. Я подбирал их к ситуации, которая была в тот момент предметом толков. Выбирал нужную физиономию из архива и приспосабливал к данной ситуации. Я этому научился у мультипликаторов.

- Лица, насколько помню, ты иногда вырезал и приклеивал...

- Ну да! Работа для газеты не искусство. Я себя никогда не считал художником. В это работе решающим является результат. Я знаю, что в два, или самое позднее полтретьего рисунок должен быть в типографии, а это значит, что, если у меня не выходит какой-то политик, я использую старую голову и дорисовываю остальное. Работа в газете исключает созерцательность и спокойствие, там другая атмосфера. Поэтому там приходится время от времени прибегать к профессиональным трюкам, которые упрощают дело. Один человек мне на вернисаже этой выставки говорил, что не представляет как такое напряжение можно выдержать, что это какой-то страшный бич. Я ему ответил, что это вопрос профессионального навыка.

- Ты минуту назад сказал, что не ощущаешь себя художником. Как бы ты определил свою профессию?

- Я этот вопрос предпочел бы оставить без ответа, потому что то, чем я занимаюсь, это мультимедиальная дисциплина.

- Я тебя называю рисовальщиком-комментатором.

- Думаю, что это определение ближе всего к тому, что я делаю. Я комментатор, который по стечению обстоятельств использует рисунок. С рисунком я вырос и рисунок всегда был моим средством выражения. К твоему определению у меня нет ни малейших возражений, но вместе с тем слежу, чтобы мои комментарии не были эфемерными, чтобы контрабандой проводить мысли, которые есть следствие неких более глубоких и долговременных размышлений и которые постигают нечто вневременное: человеческий удел.

- Что же, в это, видимо, причина того, что твоя итоговая выставка способна включить в себя работы сорокалетней давности... Люди иначе не ходили бы туда!

- Ты прав, но должен признаться, что не мог себе представить, что здесь будет такая толкучка.
Подготовить такую выставку - изнурительная работа. Я подозревал, что это будет нелегко, что должен буду докопаться до спящих геологических пластов и часто с недоверием смотрю на многое, что сохранилось.

http://blog.aktualne.centrum.cz/blogy/k ... emid=18055




- Не можешь уснуть? Считай овечек, а не своих девок!